Показ 5 ноября 2017 в СИЗО-6

November 6, 2017

 

Евгения Петрушенко

 

Синхронизация с заключенными в тюрьмах или

Вечность – временность – одновременность

 

Ожидание второго театрального сезона нашего спектакля (2017-2018)  началось с размышлений о заключенных в колониях и тюрьмах, где нам предстояло играть. Многие  наши друзья, родственники, клиенты и коллеги уже посмотрели спектакль «Синхронизация в Биркенвальде» по пьесе В. Франкла (психолога, философа, бывшего узника концлагерей). Не важно, играли мы в Вене или в Москве, мы примерно представляли реакцию зрителя, догадывались, что и зачем мы несем людям. Но колонии, тюрьмы… Кто этот зритель, что за судьбы и испытания? Мы отправили документы на проверку куда надо и не знали, куда нас пригласят: в колонии Краснодарского края, Московской области или следственные изоляторы Москвы. Не думаю, что все члены «труппы» без подсказки могли расшифровать это слово –  «СИЗО», так далеки мы были в своей будничной жизни от этой темы. Однако внутренне мы начали синхронизироваться с узниками еще летом 2016-ого…

 

«Кант: Знали бы люди!.. Что мы знаем?..»

 

Поэтому неслучайно (хоть и неожиданно для себя) летом я взялась разбирать пачки писем, перевезенные отцом из Ленинграда еще в 1980-ые годы. Аккуратно упакованный в почтовую бумагу семейный архив с 1890ых годов, бесконечные письма…  Многие так и хранились нераспечатанными. Несколько килограммов любви и тревог на пожелтевшей бумаге от родных и близких, давно умерших –  это слишком тяжело, сладко и больно было бы для моего отца. И совершенно не до писем было мне… Время их жизни остановилось, ждало меня и пришло.

 

«Спиноза: Но этого не может быть! Оттуда, из лагеря, ничего нельзя писать, ничего нельзя передавать!..»

 

Свою книгу Виктор Франкл назвал «Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере».

5 ноября 2017г. мы были «психологи-актеры в СИЗО№6 в Печатниках»…

 

«Сократ: Только конкретные образы действенны!...»

 

Перефразируя В. Франкла, мне хочется сказать: «Я попробую показать что-то такое из моей собственной жизни, чтобы вы сами почувствовали правду этой странной пьесы, которую мы играем и на сцене, и в жизни».

 

Каллиграфический почерк моего прадеда на фирменных нарядных бланках фабрики в г. Витебске – он директор, управляющий. Принимает дела, наводит порядок. Трудно себе  представить порядок! На протяжении десяти лет названия, должности, идеология, власть меняются непрерывно:  Российская Империя, Советы, Германия, Польша, снова Советы.  Судьбы людей передаются из рук в руки.

 

Карп (Карпель) Добрер  попадает в Исправдом (это следственный изолятор, СИЗО в Минске). В деле 15 человек (Ц. Аронсон освобожден быстро), К. Добрер осужден «за халатность». С детства мне объясняют, что его подставили сослуживцы.

 

К. Добрер пребывает в Исправдоме 2 года,  заболевает туберкулезом и умирает. «С октября 1924 по 1926г.», –  написано на клочке бумаги – справке, выданной его жене, моей прабабушке, Софье Добрер в том, что она теперь вдова. Скоро сто лет этой справке!

 

«Сократ: Безусловно, пространство и время – только формы сознания».

 

У них пятеро детей (мои будущие тети и дяди) – гимназисты в Витебске и студенты, учащиеся в Петербурге. Смешная цитата из письма дочери Доры: «Мама, пришли мне пару чулок, те, которые взяла из дома, оказались гнилыми, а новые дорогие – 300 млн». А в следующем от младшей дочери Ляли: «Решили снимать две комнаты (в одной втроем тесно), купим пианино (оно здесь дешево стоит – млн 80-90)  и заживем припеваючи!»

 

С детства мне рассказывали, что прадед умер в тюрьме от туберкулеза (я всегда чувствовала – от голода, холода, гнева, позора, печали).

 

Спустя столько лет, 5 ноября 2017 года, в СИЗО№6  сохранены все «декорации». Нет отопления, каменный мешок зала хранит подвальный холод и тоскливый запах плесени и табака. Пустота, решетки, камень, строгое монументальное убожество и тот убийственный цвет стен… Строем приводят зрителей – они в форменной одежде, укутаны в шарфы и шапки. Неожиданно яркий макияж.

 

Мы, узники, сидим полтора часа на сцене, плотно прижавшись друг к другу, тщетно пытаясь накопить тепло, в тоненьких майках, изредка выскакиваем к рампе, где поддувает теплый ветерок обогревателя. Когда сцена «узники в концлагере» сменяется сценой «философы на небе», по замыслу режиссера мы должны замереть как в стоп-кадре. Мне стыдно, что я не могу унять дрожь во всем теле. Руки, ноги, челюсти ходят ходуном – на нас с интересом смотрят подмерзающие в зимних пальто заключенные, а я не могу перестать дрожать, из-за меня трясутся сидящие рядом! Ни дыхательные йоговские практики, ни другие психосоматические техники не помогают! Мысленно успокаиваю себя теоретическими извинениями – объяснениями неконтролируемости физиологических реакций –  тот отрывок текста, которым я часто утешаю своих зрителей, то есть клиентов…

 

Выйдя к рампе, путаюсь в словах из рукописи В. Франкла: «Втаскивают парнишку. Его часами заставляли простаивать и работать на холоде…» Надо «кидать слова в зал», а у меня слоги примерзли к языку, он не ворочается!

 

«Мать: И для кого же мы играем, господа?

Спиноза: Для простодушной театральной публики, такой простодушной, что она думает, будто мы играем.

Сократ: А между тем, играют они – играют зрителей».

 

Сначала семья Добреров не верит, что обвинение серьезно. Но, к несчастью, проходит очередная судебная реформа и «показательный суд». Как представить, что они пережили?

 

В 1925 г. Карпель Добрер работает в тюрьме  по специальности – он профессионал, финансист, хозяйственник. Из писем: «непривычная форма работы». Работы очень много и за нее почти не платят. В письмах бесконечное беспокойство за родных, полное отсутствие жалоб, ласка  уменьшительных суффиксов, шутки, чувства, признания в любви и руководства какого-то тревожного уговаривания. Сколько устаревших слов, умерших оборотов, личного достоинства! Погибший стиль времени, когда люди были человечнее, как-то не стеснялись себя выказывать…  Подробности тюремного быта: нанятая женщина приходит в тюрьму стирать белье, она могла бы и еду для него покупать. Какие-то перемещения – Москва, Ленинград, Витебск. У сына Вити проблемы в институте, комиссия рассматривает дело заключенного в тюрьму отца. Все родственники сплотились, ищут поддержки у коммунистов. Карпеля навещает зять – молодой Аврамий Петрушенко. Дочь Дора беременна, 10.01.1925 родится внук – мой будущий папа. Мальчик Леня подрастает. Он так и не дождался встречи с дедом.

 

Еврейский юмор или желание успокоить, утешить перед смертью? Письмо: «я в больнице, следовательно, иду на поправку».

 

Только в одном письме Карп ругает себя «за меланхолию», уговаривает жену «экономить силы, не растрачивая их тревогами о будущем»!

 

«Мать: Но для кого же мы все играем? Должно же что-то быть – должен кто-то быть, кто на нас смотрит, откуда-то…»

 

Да, теперь я понимаю, я отсюда из СИЗО в СИЗО смотрю на прадеда…

А тревоги моей прабабушки не были беспочвенными.

 

Я вдруг – странно же, что только сейчас «синхронизировалось»!  – вспомнила о другом заключенном по имени Карл. Да, Карл, как в пьесе!

 

Итальянец по матери, немец по отцу, прадедушка моего сына Карл Деринг  уже отсидел 5 месяцев в тюрьме (Германия, 1935г.).  Тогда группу немецких коммунистов обвинили в поджоге Рейхстага. Выйдя на свободу, Карл вел пропагандистскую работу в Чехословакии и Германии.

 

«Франц: Так оно и есть, но когда доходит вот до такого, человек находится во всем этом, он должен стараться – когда надо как-то сохранить себя…

Карл: ...Вот тогда это и становится верным! Не в разговорах, а в деле – вот тогда это и становится истиной.

Франц: Карл, милый».

 

Карл Деринг приехал в нашу волшебную страну в апреле 1936 г. по заданию Международной Организации Помощи Рабочим (МОПР). Карл верил советским коммунистам, он был членом Коминтерна. В Москве работал портным на швейной фабрике, с группой немецких товарищей поселился в гостинице «Новомосковская» (ныне «Балчуг») – прямо напротив Кремля. В соседнем доме жила молодая женщина – будущая прабабушка моего  сына – Александра Королева. Случайное знакомство, любовь. Они не успели пожениться, да и не смогли бы, ведь Карл был гражданином Германии.

Вскоре начались репрессии, забирали друзей Карла.

 

«Мать: Ну скажите, разве они не замечательные? Разве не славные ребята? Франц мог уехать в Америку еще вовремя, понимаете? Но он остался с нами… Мы так просили его уехать, а он говорит: «Мне и здесь неплохо». Как будто мы не догадываемся, что он не хочет нас оставить…»  

 

Дочь Карла родилась 29 октября 1937 г., в ноябре 1937 его посадили.  Мать вспоминала, что он только однажды успел взять на руки своего ребенка, написал на бумажке немецкие женские имена. Девочку – будущую бабушку моего сына –  назвали Элеонорой Карловной.

 

Карл Деринг по сфабрикованному обвинению осужден на 10 лет. Отмучившись почти 5 лет, он умер от пилагры, его друг из Германии, взятый вместе с ним, расстрелян сразу. Среди обвинений: «плохо говорит по-русски».

 

Заключенных везли через всю страну в теплушках. Раз в месяц разрешалось отправить письмо из лагеря, но писать в Москву приходилось товарищу – Карл с трудом диктовал по-русски, зато позже научился хорошо говорить и писать. Александра отправляла посылки, Карл мог курить… Два года работ в жаре и холоде  Казахстана, подорвано здоровье; в 1939 г. –  пересмотр дела в Бутырке (Москва), затем пересылка в Вятку (Киров). Три года мучительной работы и болезни в Вятлаге. Умер там же 19 августа 1942 г. За неделю до смерти успел отправить поздравительную открытку. Из Казахстана пытался переслать какой-то шарф для своего ребенка, но «оттуда ничего нельзя писать, ничего нельзя передавать». И не передали.

Но это же мотивы сцен с узниками! Почти нет разницы…

 

Бабушке моего сына Элеоноре Карловне Сергеевой недавно исполнилось 80 лет, она так и не смогла встретиться со своим отцом. С 1990ых годов ведет общественную работу, помогая детям репрессированных. Очень многие  уже умерли, детям уже более восьмидесяти лет…

 

После смерти И.В. Сталина начались процессы реабилитации политзаключенных. Военная прокуратура требовала свидетелей и доказательств родства, чтобы в 1963 г. вручить дочери справку, что ее замученный отец невиновен. Мягко отвечали отказом на наивную просьбу посетить могилу. «Эрнст: Подожди, пока все кончится – они нас всех свалят в общую кучу, вот увидишь!».

 

Удивила  меня во всей этой запутанной истории и порадовала какая-то странная человеческая общность в этом нечеловеческом существовании.  Все дети знали во дворе, что отец у Элеоноры – немец, а никак ее не травили, не дразнили. Вокруг была война с «немцами», но у многих родные «русские» точно так же сидели по тюрьмам.

 

Минский Исправдом, Кировский Вятлаг, Московская Бутырка продолжают свою работу. «Ангел: Я должен их истязать. Истязать  - до крови. Тогда видно будет, что они там такое».

 

Сизо№6 в Печатниках, в котором мы, женщины, играли заключенных мужчин, оказался Женской Бастилией, где вместо мужчин-заключенных содержится 900 женщин, в том числе беременные, с младенцами до 3 лет и несовершеннолетние девочки.

 

«Сократ: Но как же нам добиться, чтобы люди это поняли: вечность – временность – одновременность?!»

«Кант: Все есть театр, и ничто не есть театр. Мы – определенные фигуры, что здесь, что там. То на фоне сцены, то на трансцендентальном фоне. Но в любом случае – это игра.

Сократ: Но мы не очень- то знаем, что мы играем. И не очень знаем, что мы играем. Мы лишь неточно знаем наши роли. И радуемся, когда угадываем текст, который нам надо произносить.

Кант: И внимаем суфлеру – голосу совести».

 

Евгения Петрушенко (играю заключенного Фрица)

 

P.S. Я все-таки заболела. Но бронхит на диване, это не туберкулез в лагере!                        

«Фриц: А пока я уверен, что останусь жив!»

 

Наталья Дмитриева

 

Замечаю за собой такую особенность. Мне нужно некоторое время, чтобы прийти в себя после важного события в жизни, принять его, осознать на совершенно другом уровне. Так получилось и в этот раз…

 

Вчера, 5 ноября 2017 года,  в 15.00, мы показывали нашу пьесу «Синхронизация в Биркенвальде» в СИЗО-6 в Москве.  Правозащитники каким-то чудом  познакомились со Светланой Штукаревой – руководителем нашего проекта, и всё завертелось.

 

В этом СИЗО находятся женщины, которые ждут решения по своему делу.

Мы стоим на улице перед дверями СИЗО, ждём, когда нам разрешат пройти КПП, идёт дождь, холодно.  Рядом помещение, где принимают передачи.  Но там стоять нельзя, там только передачи…

 

Примерно через 50 минут  нас начали пропускать через КПП. Всё очень строго, чётко, по три человека.  Охранники любезные, спокойные, неторопливые. Странное ощущение у меня возникло, когда я закрыла за собой металлическую решетчатую дверь.  В голове мелькнула мысль: «Что чувствует в этот момент человек, который сюда попал, не как я?» Нас сопровождала юная девушка-охранница, в специальной форме, на голове лихо сидит ушанка, открытое милое лицо. И опять мысль: «Для чего она здесь? Как решилась на такую работу?»  Идем длинными коридорами, лестницами, всё время открываются и закрываются за нами двери, гремят ключи…

 

Приходим в зал, где мы должны встретиться с необычными зрителями нашего спектакля. Холодно до жути, маленькая сцена, странный занавес, берёзка из картона  стоит одиноко между стульями… Верчу головой и не пойму,  почему мне так  странно, как в каменном мешке… Поняла: свет только на сцене, да и то немного.

 

Дальше начались приключения: аппаратуру не можем как следует подключить (мы привезли её с собой), розетки не работают, стулья скрипят, на сцене пол из дощечек  тоже ужасно скрипит, на полу заплатки, за которые можно зацепиться ногой!  В довершение всего через 20 минут в зале вырубается свет, гаснут лампочки на сцене, отключаются обогреватели, колонки не работают!  МАМОЧКА!!!!!!! Сергей нервничает, уже приходят зрители, мы ни одного эпизода из пьесы не проиграли, чтобы хоть как-то почувствовать сцену, холодрыга жуткая, в голове раскордаш!!!!! Мы, философы, еще в пиджачках, а наши узники – в футболках с коротким рукавом.

 

Зрители вошли в зал, сели, с любопытством смотрят на сцену. Среди них женщины с маленькими детьми.  Самое удивительное, что эти молодые мамочки могли уйти во время спектакля (у них особый режим из-за детей), и детишки немного покрикивали, но никто не ушел. Наоборот, другие женщины брали детей на руки и ходили с ними, чтобы успокоить. Детки засыпали, и спектакль продолжался в тишине.

 

Сказать по правде, начали пьесу трудно.  Я говорю свои реплики и как будто не слышу себя. Не пойму: меня-то в зале слышат?  Всё тело дрожит то ли от холода, то ли от волнения.  Унять дрожь так и не смогла до самого конца спектакля.  Вот тут-то я поняла поговорку "ноги ходуном ходят"!

 

Сначала видела женщин, сидящих в зале, в одинаковых телогрейках и платках. Всё время хотелось угадать, что с ними сейчас, когда они видят тот или иной эпизод. Реакция была разная: плакали сдержанно, смеялись над нами, неожиданно  серьёзно вслушивались в наши реплики. Вдруг что-то у меня внутри отпустило. Я перестала видеть одинаковые телогрейки и платки, увидела их лица. Понимаете, они другие! Именно в этот момент лица стали  естественны  и человечны.  Как будто я соединилась с ними душой! Моя душа так рвалась к ним, чтобы поговорить о человечности. Все последующие реплики давались уже легко. Когда закончился спектакль, гром оваций накрыл зал. Никогда нам еще так не аплодировали.

 

Сейчас думаю вот о чём. Интересно, что  говорили после спектакля эти женщины там, у себя в камерах, где 46 человек одновременно ждут своего приговора? А если и не говорили, то о чём думали?  Их предупредили, что пьеса – не развлекуха, в ней поднимаются серьёзные философские вопросы. И они пришли, сделали свой выбор.  Некоторые даже прочитали в библиотеке про Виктора Франкла.  Получается, что Виктор Франкл разговаривал с ними через персонажей, которых мы играли.  Вот как протягивается во времени жизненный путь каждого!  

 

Наталия Донина

 

Катастрофический холод. От софитов поднимается пар. Сквозь эту дымку взгляд скользит по лицам. Красивые. Глубокий взгляд. Вначале, как всегда, лёгкая улыбка. Губы накрашены. Черные ресницы. Зеленые телогрейки, на шее косынки. У кого-то поблескивают часы. Взгляд скользит дальше. Несовершеннолетние. Дальше сидят с детьми. Парочке около полугода. А еще грудничок. Весь в беленьком. Маленький человечек в этом ледяном зале. По рации передали о доставке до места. 


Мизинцы потеряли чувствительность. Я пытаюсь их греть меж коленок, сидя на стуле. Зритель очень внимательно следит. Внутренне реагируют. Вижу, одна как заворожена. Смеются, узнавая ситуации. Плачут.

 

Поклон. Долгие аплодисменты. Зритель встал. 


Дальше быстрые сборы. Идем обратно. По тусклым коридорам в сопровождении военных. На удивление, лично для меня, они такие светлые и улыбчивые. Ключ. Брякание замка. Решетка. Щелчок. Новый коридор. Запах сырости сменился на никогданепроветривавшийся от сигарет. А вот и запах разносимого ужина. Клац. Щелк. Руки в карманах, а в руке сжимаешь крохотный листок, "без которого тебя отсюда не выпустят". Учебная тревога. Ждать. Ждем. Клац. Щёлк. "Проходим по трое". "До свиданья". Ээээм. "Всего вам доброго".

 

Выход. Дышать.

 

Домой. Дома встречает муж с приготовленным им ужином. Горячая ванна. Ароматный кофе. 


Пусть у каждого будет дом.....

 

Светлана Штукарева

 

Моя жизнь уже не будет прежней. Сегодня мы показывали пьесу Франкла в СИЗО. Даже не знаю, как все это осмыслить: заключенные женщины, несовершеннолетние, девушки, некоторые с грудными детьми, которых передавали по ряду из рук в руки, они смотрели наш спектакль в жутко холодном помещении, иногда отвлекаясь, засыпая, утирая слезы, улыбаясь и подсмеиваясь над нами, сидя в зимней одежде, в шапках, а наши "узники" на сцене в футболках с коротким рукавом, которых трясло от холода, все это сегодня было. И ещё никогда нам так не хлопали и не кричали "браво", встав со своих мест...

 

Маргарита Матвеева

 

Вот так опыт! Сегодня мы сыграли наш спектакль в женском СИЗО. Перед выступлением мысли примерно такие: зритель специфический, все-таки заключенные! Наверняка будут скептично настроены, хорошо, если помидорами не закидают. Но неееет! Такого внимательного и благодарного зрителя надо еще поискать. В конце искренне аплодировали и благодарили от души. Еще поразило спокойствие и вежливость сотрудников. Мне, как человеку со стороны, показалось, что люди там, несмотря на такие тяжелые условия, сохранили свое лицо и как-то сплочены что ли.. держатся друг за друга. 


А в остальном тюрьма - это тюрьма: решетки, маленькие окошки, двор-колодец. Место страданий и ожидания, ожидания.. когда же наступит долгожданная свобода.. Я не знаю, что чувствует человек, живущий в камере на 46 человек по строгому распорядку или получающий еду в железной миске в маленькое окошко, не знаю, каково это несколько лет сидеть за (не)совершенное преступление, но сегодня я узнала, что и в таких условиях человек может оставаться человеком. Цените то, что имеете, господа. Цените свободу.

 

Анна Кускова

 

Сегодня показывали спектакль в СИЗО. Реальный холод на сцене, реальные заключённые, реальные сигареты. На фразах "сигареты пропали" и "кто тут украдёт, здесь же все свои" создалось ощущение прямого попадания. Вход по три человека, пока не закроется одна дверь, не открывается другая, все средства связи остаются снаружи. Ощущение пребывания на подводной лодке, попадая туда, исчезаешь с радаров внешнего мира. Паспорт забирают, вместо него простенькая бумажка с фамилией, временем входа и незаполненной графой "время выхода".

 

 

 

 

Share on Facebook
Please reload

Другие хроники
Please reload

НАПИСАТЬ НАМ